Неточные совпадения
Дрожки показались на другой стороне и только слышался
голос: «Щуку и семь карасей отнесите повару-телепню, а осетра
подавай сюда: я его свезу сам на дрожках».
— Но позвольте прежде одну просьбу… — проговорил он
голосом, в котором отдалось какое-то странное или почти странное выражение, и вслед за тем неизвестно отчего оглянулся назад. Манилов тоже неизвестно отчего оглянулся назад. — Как давно вы изволили
подавать ревизскую сказку? [Ревизская сказка — список крепостных крестьян, составлявшийся при переписи (ревизии).]
Голос городничего. Так, по крайней мере, чем-нибудь застлать, хотя бы ковриком. Не прикажете ли, я велю
подать коврик?
Делать было нечего: дрожащей рукой
подал я измятый роковой сверток; но
голос совершенно отказался служить мне, и я молча остановился перед бабушкой.
— Я хочу предостеречь тебя в том, — сказал он тихим
голосом, — что по неосмотрительности и легкомыслию ты можешь
подать в свете повод говорить о тебе. Твой слишком оживленный разговор сегодня с графом Вронским (он твердо и с спокойною расстановкой выговорил это имя) обратил на себя внимание.
Сейчас же, еще за ухой, Гагину
подали шампанского, и он велел наливать в четыре стакана. Левин не отказался от предлагаемого вина и спросил другую бутылку. Он проголодался и ел и пил с большим удовольствием и еще с большим удовольствием принимал участие в веселых и простых разговорах собеседников. Гагин, понизив
голос, рассказывал новый петербургский анекдот, и анекдот, хотя неприличный и глупый, был так смешон, что Левин расхохотался так громко, что на него оглянулись соседи.
Княжна молча встала с кресла и первая вышла из гостиной. Все отправились вслед за ней в столовую. Казачок в ливрее с шумом отодвинул от стола обложенное подушками, также заветное, кресло, в которое опустилась княжна; Катя, разливавшая чай, первой ей
подала чашку с раскрашенным гербом. Старуха положила себе меду в чашку (она находила, что пить чай с сахаром и грешно и дорого, хотя сама не тратила копейки ни на что) и вдруг спросила хриплым
голосом...
— Нисколько не зажигает, — подтвердила Варвара, окинув Диомидова сердитым взглядом зеленоватых глаз. И только тут Клим вспомнил, что она
подавала Диомидову реплики Джульетты бесцветным
голосом и что, когда она говорит, у нее некрасиво вытягивается шея.
Варвара. Ну так что ж! У нас калитка-то, которая со двора, изнутри заперта, из саду; постучит, постучит, да так и пойдет. А поутру мы скажем, что крепко спали, не слыхали. Да и Глаша стережет; чуть что, она сейчас
голос подаст. Без опаски нельзя! Как же можно! Того гляди в беду попадешь.
Барон Крюднер из чащи
подает мне
голос и зовет смотреть живописную речку, которой я еще не видал.
Какое счастье, что они не понимали друг друга! Но по одному лицу, по
голосу Фаддеева можно было догадываться, что он третирует купца en canaille, как какого-нибудь продавца баранок в Чухломе. «Врешь, не то показываешь, — говорил он, швыряя штуку материи. — Скажи ему, ваше высокоблагородие, чтобы дал той самой, которой отрезал Терентьеву да Кузьмину». Купец
подавал другой кусок. «Не то, сволочь, говорят тебе!» И все в этом роде.
Воцарилось глубочайшее молчание. Губернатор вынул из лакированного ящика бумагу и начал читать чуть слышным
голосом, но внятно. Только что он кончил, один старик лениво встал из ряда сидевших по правую руку, подошел к губернатору, стал, или, вернее, пал на колени, с поклоном принял бумагу, подошел к Кичибе, опять пал на колени, без поклона
подал бумагу ему и сел на свое место.
Над этим билась философская мысль тысячелетия, и ее величайшие представители
подавали свой
голос не за материализм, который заменялся лишь очень второстепенными, посредственными философами.
Я слышу, как говорят: это очень «радикальный» человек,
подавайте за него
голос.
— Я привез вам дурное известие, — сказал он ровным
голосом, не глядя на нее и не
подавая руки, — в Сенате отказали.
— Если б я предвидела, — сказала она глубоко обиженным
голосом, — что он впутает меня в неприятное дело, я бы отвечала вчера ему иначе. Но он так уверил меня, да и я сама до этой минуты была уверена в вашем добром расположении к нему и ко мне! Извините, Татьяна Марковна, и поспешите освободить из заключения Марфу Васильевну… Виноват во всем мой: он и должен быть наказан… А теперь прощайте, и опять прошу извинить меня… Прикажите человеку
подавать коляску!..
Она страдала за эти уродливости и от этих уродливостей, мешавших жить, чувствовала нередко цепи и готова бы была, ради правды,
подать руку пылкому товарищу, другу, пожалуй мужу, наконец… чем бы он ни был для нее, — и идти на борьбу против старых врагов, стирать ложь, мести сор, освещать темные углы, смело, не слушая старых, разбитых
голосов, не только Тычковых, но и самой бабушки, там, где последняя безусловно опирается на старое, вопреки своему разуму, — вывести, если можно, и ее на другую дорогу.
Я смотрел на эти вещи и, не закрывая глаз, видел ее перед собой то в ту минуту, когда она, выбирая из двух кавалеров, угадывает мое качество, и слышу ее милый
голос, когда она говорит: «Гордость? да?» — и радостно
подает мне руку, или когда за ужином пригубливает бокал шампанского и исподлобья смотрит на меня ласкающими глазами.
Пока вихрастый мальчик
подает горячие щипцы, Лёнька и Серёнька, облитые одеколоном и вежеталем, ковыряют в носу, и оба в один
голос просят...
— Да ведь он же режиссер. Ну, пришлют ему пьесу для постановки в театре, а он сейчас же за мной. Прихожу к нему тайком в кабинет. Двери позатворяет, слышу — в гостиной знакомые
голоса, товарищи по сцене там, а я, как краденый. Двери кабинета на ключ.
Подает пьесу — только что с почты — и говорит...
Вера Павловна раскрывает полог, чтобы
подать руку Бозио, но певица хохочет, да ведь это не Бозио, а скорее де-Мерик в роли цыганки в «Риголетто», но только веселость хохота де-Мерик, а
голос Бозио, и отбегает, и прячется за пологом; как досадно, этот полог прячет ее, и ведь прежде его не было, откуда он взялся.
— Да, да, это прекрасно, ну и пусть
подает лекарство и что нужно; не о том речь, — я вас, та soeur, [сестра (фр.).] спрашиваю, зачем она здесь, когда говорят о семейном деле, да еще
голос подымает? Можно думать после этого, что она делает одна, а потом жалуетесь. Эй, карету!
Я вспоминаю противоположение Розанова религии рождения и религии смерти и
подаю свой
голос против Розанова.
У меня мелькнула мысль, что я причина его страха. Мне стало неловко. В это время Аринин принес мне кружку чая и два куска сахара. Я встал, подошел к китайцу и все это
подал ему. Старик до того растерялся, что уронил кружку на землю и разлил чай. Руки у него затряслись, на глазах показались слезы. Он опустился на колени и вскрикнул сдавленным
голосом...
— «Из каких местов?» — «С неба упал…» А мы там сидим и
голосу не
подаем, потому либо в свидетели потянут, либо тятенька этот пристрелит.
— Вот здесь все бумаги… — надтреснутым
голосом проговорил сумасшедший,
подавая Привалову целую пачку каких-то засаленных бумаг, сложенных самым тщательным образом и даже перевязанных розовой ленточкой.
— Я устала… — слабым
голосом прошептала девушка,
подавая Лоскутову свою руку. — Ведите меня в мою комнату… Вот сейчас направо, через голубую гостиную. Если бы вы знали, как я устала.
Через минуту в спальню вошел с только что откупоренною бутылкой вина Галактион, налил рюмку и
подал больной. Она взглянула на него, отрицательно покачала головой и проговорила слабым
голосом...
— Все так же, — тихим, робким
голосом сказала Лукерьюшка и, подойдя к Варваре Петровне,
подала ей грибы и ягоды, примолвив: — Не побрезгайте.
Пластом лежит на голой земле. Двинуться с места не может,
голосу не в силах
подать, лежит один-одинехонек, припекаемый полуденными лучами осеннего солнца. Ни на горе, ни под горой никого нет, стая галок с громким криком носится в высоте над головой миллионщика. Лежит гордый, своенравный богач беспомощен, лежит, всеми покинутый, и слова не может промолвить. Тускнеет у него в очах, мутится в голове, ни рукой, ни ногой шевельнуть не может. Забытье нашло на него…
Как на кустике зеленом
Соловеюшко сидит,
Звонко, громко он поет,
В терем
голос подает,
А по травке, по муравке
Красны девицы идут,
А котора лучше всех —
Та сударушка моя.
Белым лицом круглоличка
И наряднее всех.
Как Марфушу не признать,
Как милую не узнать?
— Вот дела-то!.. Вот дела-то какие!.. — качая головой, печаловалась мать Таисея и, опомнившись, быстро схватила поднос с кулебякой и,
подавая его с поклоном Манефе, умильным
голосом проговорила: — Не побрезгуй убогим приношеньем — не привел Господь видеть тебя за трапезой, дозволь хоть келейно пирожком тебе поклониться… Покушай нашего хлеба-соли во здравие.
— Сказано — нельзя, — возвысив
голос, проговорил писарь. — Справки надо собрать, впрямь ли квитанция представлена,
подати уплочены ли, под судом не состоишь ли, к следствию какому не прикосновен ли, взысканий на тебя не поступало ль, жалоб, долговых претензий… Этого сделать скоро нельзя.
Василий Борисыч из обители вышел, и неспешными шагами идет он к большому кресту. Подошел, остановился, положил перед крестом семипоклонный начал, ровно перед добрым делом… От креста по узкой тропинке к темному лесочку пошел. Фленушка приметила гостя, только что выбрался он на всполье,
голос ему
подала. Подошел к девицам Василий Борисыч.
Проводя игуменью, все стали вокруг столов. Казначея мать Таифа, как старейшая, заняла место настоятельницы.
Подали в чашках кушанье, Таифа ударила в кандию, прочитали молитву перед трапезой, сели и стали обедать в строгом молчании. Только один резкий
голос канонницы, нараспев читавшей житие преподобного Ефрема Сирина, уныло раздавался в келарне.
Ходит он
Один средь храмин горделивых,
Супругу милую зовет —
Лишь эхо сводов молчаливых
Руслану
голос подает...
— Вы ли господин Н.? — раздался вдруг за мною детский
голос. Я оглянулся; передо мною стоял мальчик. — Это вам от фрейлейн Annette, — прибавил он,
подавая мне записку.
— Я, Настасья Петровна, уж
подал в гимназию прошение, — сказал Иван Иваныч таким
голосом, как будто в зале был покойник. — Седьмого августа вы его на экзамен сведете… Ну, прощайте! Оставайтесь с богом. Прощай, Егор!
— А почему же мне не узнать? Слышу, что вы
голоса не
подаете, ну я и вернулся на ваш след… Эх, паны-ыч! — прибавил он с укоризненной досадой. — Не следовает вам такими делами заниматься… Грех!..
Мало ли, много ли тому времени прошло: скоро сказка сказывается, не скоро дело делается, — стала привыкать к своему житью-бытью молодая дочь купецкая, красавица писаная, ничему она уж не дивуется, ничего не пугается, служат ей слуги невидимые,
подают, принимают, на колесницах без коней катают, в музыку играют и все ее повеления исполняют; и возлюбляла она своего господина милостивого, день ото дня, и видела она, что недаром он зовет ее госпожой своей и что любит он ее пуще самого себя; и захотелось ей его
голоса послушать, захотелось с ним разговор повести, не ходя в палату беломраморную, не читая словесов огненных.
С бульвара выходит, так кричит городовому: «Прикажи
подавать мой экипаж!» Ну, и подъезжает этот экипаж с музыкой, все винты, все гайки дребезжат на разные
голоса, а рессоры-то трепещутся, как живые.
— Наш закон… наш закон признает за женщиною право собственности и по выходе замуж, у нас женщина имеет право
подавать свой
голос на выборах… — исчислял Зарницын.
— Я вас прошу принять от меня эту безделицу, — проговорила самым сладким
голосом Варвара Ивановна,
подавая надзирателю сторублевую бумажку.
— Не… воротятся! — повторила она вопросительно-печальным
голосом, потом
подала отцу руку и тихо, склонив голову, пошла домой, оглядываясь по временам назад.
— Красивый мужчина! —
подала свой
голос Марья Викентьевна.
— Дождались… к качестве обвиняемого… — глухим
голосом произнес он,
подавая бумагу Арефьеву.
— Повторяю, я и князь (могу вам ручаться за него) согласны; решающий
голос —
голос Annette, но не думаю, чтобы она
подала его против вас…
— Он ваш дипломат заложил, да хорошо еще за безделицу, за пять рублей… — с отчаянием в
голосе отвечала Агнесса Михайловна и
подала ей квитанцию ссудной кассы.
Кто-то издали
подал музыке знак перестать играть. Командир корпуса крупной рысью ехал от левого фланга к правому вдоль линии полка, а за ними разнообразно волнующейся, пестрой, нарядной вереницей растянулась его свита. Полковник Шульгович подскакал к первой роте. Затягивая поводья своему гнедому мерину, завалившись тучным корпусом назад, он крикнул тем неестественно свирепым, испуганным и хриплым
голосом, каким кричат на пожарах брандмайоры...
Иду я раз таким образом в нескольких милях от Женевы, долго шел я один… вдруг с боковой дороги вышли на большую человек двадцать крестьян; у них был чрезвычайно жаркий разговор, с сильной мимикой; они так близко шли от меня и так мало обращали внимания на постороннего, что я мог очень хорошо слышать их разговор: дело шло о каких-то кантональных выборах; крестьяне разделились на две партии, — завтра надобно было
подать окончательные
голоса; видно было, что вопрос, их занимавший, поглощал их совершенно: они махали руками, бросали вверх шапки.